livejournal.com 14 января 2008 года
Автор:   Добрынская Наталья

   То, что ялтинский Выставочный зал Национального союза художников Украины нуждается в реконструкции, понимают, пожалуй, все — здание, построенное в 1968 году уже исчерпало запас прочности. Однако никому не известно, какое будущее придет на смену серой аскезе советской архитектуры, и найдется ли место ценностям ушедшей эпохи в стиле гипсокартонного ампира.

Оставим разговоры об инвесторах и проектах нового выставочного зала до времени, когда будут известны факты кроме того, единственного, что уже получено разрешение на ведение проектно-изыскательных работ. Будем надеяться, что планы НСХУ и его руководителей совпадают с чаяниями рядовых представителей искусства. На то, что ждать обещанного придется не очень долго. На то, что выставочная площадь в новом здании увеличится.

И, знаете, очень хочется надеяться на то, что несколько тонн живого антиквариата — мозаичного панно на стенах здания — не превратятся в пыль под ногами застройщиков. А для того, чтобы иметь представление о реальной ценности «Искусства» (так называется панно), даю сведения об авторе этой масштабной художественной работы Екатерине Зерновой, и некоторые выдержки из ее воспоминаний о создании мозаики в Ялте.

Художник — обществу

Екатерина Сергеевна Зернова, родилась в 1900 год у в Симферополе, где ее отец был хранителем Естественно-исторического музея Таврического губернского земства. До 14 лет она жила в Севастополе, а после вся семья переехала в Москву. В столице будущая художница занималась сначала в частной студии Ф. Рорберга, а в 1919 году поступила в Государственные свободные художественные мастерские, училась у И. Машкова, А. Шевченко, Д. Штеренберга. А сейчас ее произведения находятся в Московских Государственной Третьяковской Галерее и Музее современной истории России, Астраханской картинной галерее им. Б. Кустодиева и Музее искусства Каракалпакии им. И. Савицкого, в Польском Национальном музее в Варшаве, а также в частных коллекциях Рэйнолда Джонсона и Мэтью Боуна.

Девушка, воспитанная в прогрессивной интеллигентной среде, получила развитие как художник в 30-е годы. Тогда она участвовала в работе Общества станковистов (ОСТ) и Изобригады объединившей приверженцев «производственной тематики». Помогая стране бороться с неграмотностью, Зернова работала над созданием «Плакатного букваря». Она была убеждена в том, что искусство должно быть агитационным и обязано показывать жизнь и внутренний мир современника.

Собственно говоря, это и было творческим и жизненным кредо художницы. Стоит только взглянуть на живописные и мозаичные панно для выставочного зала в Ялте, химического комбината в Салавате, Института океанологии и музея антропологии в Москве, понимаешь: вот он — дух эпохи.

Общество — себе…

Между прочим, дух этой самой эпохи, запечатленный в шедеврах соцреализма чрезвычайно ценится сейчас на Западе. Правда, уже как товар — золотой фонд советского плаката используется в оформлении особо стильных заведений, а предметы искусства и утварь того времени уходят по бешеным ценам на аукционах домов «Кристи» и «Сотби».

Недавно в Ялте останавливался эксперт Министерства Культуры РФ, консультант-исследователь второго в мире аукциона «Кристи» Валентин Скурлов. На встрече, организованной для музейных работников, он признался, что в России уже сейчас практически невозможно найти предметов «нового» антиквариата (антиквариатом считается произведение искусства, прожившее 50 лет или до истечения этого срока, сразу по факту смерти автора-художника). Все они, более или менее ценные, перекочевали за границу, главным образом, в Китай. А наше панно Зерновой, по его авторитетному мнению, — самый настоящий антиквариат. Правда, Валентин Васильевич признался, что его дальнейшая участь не вызывает оптимизма…

Хочешь, не хочешь, а ловишь себя на мысли о том, что для истории мирового искусства было бы лучше, если бы наше «Искусство» купили и увезли в Китай. В противном случае, оно, скорей всего погибнет во время реконструкции выставочного зала.

…или никому

Откровенно говоря, техническая возможность «снять» мозаику со стен имеется, но она все равно остается всего лишь теорией. Допустим, что плиты, из которых набрано панно, могут быть сняты с настенных креплений (кстати, этих плит даже по самым приблизительным подсчетам никак не меньше двухсот), предположим, что найдется место для того, чтобы какое-то время хранить эти плиты-киссоны. Но совершенно невероятным кажется предположение, что удастся собрать абсолютно все кусочки смальты, выпавшие из своих гнезд и стыковочных швов. А, между тем, в Украине нет завода, выпускающего смальту для мозаичных панно — даже во времена Союза такой завод был только в Санкт-Петербурге!

К сожалению, оптимистичного ответа на вопрос о судьбе антикварного панно художники дать не могут. Рядовые коллеги Екатерины Зерновой взывают к меценатам и спонсорам, председатель Ялтинского отделения НСХУ строит туманные планы о возможной передаче панно в Артек, а в Киеве ни один телефон Союза или почтовый адрес, по которому можно было бы добиться комментариев, не работает.

Между прочим, если «Искусство» переедет в Артек, то это устроит многих: ценителей социалистического реализма (так как панно не погибнет), народ (так как останется достоянием нации и не покинет границ государства) и лично Президента Украины, который по наблюдениям эксперта «Кристи» Валерия Скурлова является самым «весомым» среди антикваров страны (говорят, он коллекционирует дворцы и санатории, а не какое-нибудь столовое серебро или Кузнецовский фарфор)!

Из книги Е. С. Зерновой «Воспоминания монументалиста»

«Союз художников СССР строил во многих наших республиках выставочные здания. В 1967 году было утверждено строительство в Ялте. Полагалось бы в Симферополе — областном центре. Но в Ялте летом бывает значительно больше народу, чем в Симферополе. Ялта быстро растет и строится. Здесь возникают общественные здания новой формации, например, автовокзал и аэропорт. В Ялте есть свои архитекторы. Двое из них спроектировали для Союза художников выставочное здание, или выставочный зал. Не знаю, какое задание они получили, но, вероятно, их цель была: максимум экспозиционной площади при данных габаритах и хорошее, равномерное освещение. Это достигалось тем, что в доме без окон была стеклянная крыша.

Выбор места для постройки оказался очень удачным. Выставки, конечно, должны быть в центре города. Но там свободной площади нет. Вдоль моря идет прогулочная набережная, самая оживленная часть Ялты. В море впадает небольшая речка, пересыхающая летом. Архитекторы поставили дом над самой речкой. Арочный просвет под домом достаточно велик для свободного протока весеннего паводка. Узкой стороной здание обращено к морю. Одна длинная сплошная стена выходит на бульвар, другая такая же обращена к гостинице с большим расстоянием между ними. Лучшего места нельзя желать.

Получив заказ от Художественного фонда СССР на два панно в технике мозаики из смальты, я связалась с авторами архитектурного проекта. Их предложения меня огорчили: они хотели, чтобы на двух стенах, протяженностью более 100 метров каждая и высотой более 7 метров, были сделаны натюрморты из предметов декоративно-прикладного искусства (кувшины, пиалы и прочее). Пришлось делать пробы в этом плане. Но до чего же было скучно компоновать посуду для такой великолепной стены. Тем более, что я считала замысел архитекторов неправильным. Пострадав впустую два или три месяца, я стала рисовать в эскизах людей и природу Крыма, которую знала и очень любила. Вспомнила  А. Грина — изобразила фантастический корабль с алыми парусами, сопровождаемый дельфинами. Не забыла и удивительное иудино дерево, у которого цветы растут крупными розовыми массами прямо на стволе и ветвях без листьев. Поместила и прекрасный крымский репейник, так напоминающий греческий аканф. Весь этот материал я расположила в виде двух фризов. Фриз прерывался, так как в стене были вентиляционные решетки, по одной на каждой стороне.

Почти все люди, изображенные на фризе, олицетворяют искусство: скульптор, высекающий барельеф, живописец с палитрой, график, керамист. Самый счастливый человек просто лежит на траве. Мама с голеньким малышом смотрит на морских обитателей как бы за стеной большого севастопольского аквариума. Сначала я назвала композицию „Мечты и труд художника“, но, испугавшись претенциозности, изменила на „Искусство“.

Эскизы долго обсуждались. Их утвердил президиум правления Художественного фонда СССР; доброе слово сказал К. И. Рождественский. Потом, „со скрипом“, эти работы утвердил Союз художников Ялты; архитекторы были против, но они не имели решающего голоса.

Наконец, эскизы одобрены всеми инстанциями, исполнение в материале передано в КДОИ. Пора переходить к картонам. Я благодарна А. Штей-ману и Г. Дервизу, которые согласились принять участие в их разработке.

Мы работали во Владыкине, в небольшом комбинатском зале.^Рисовали углем, не вводя цвета. Иногда я пользовалась моделью, а Штейман и Дервиз рисовали только „от себя“. Всякую живность я старалась рисовать сама, потому что она мне очень нравилась.

Одновременно с рисованием картонов я разрабатывала цвет в новых эскизах, увеличенных вдвое. По ним легче набирать смальту, а в случае нужды можно и разрезать. Картоны обоих панно были готовы и утверждены. Переход к материалу сопровождался многими затруднениями и неприятностями. Штейман и Дервиз не могли принять участия в следующем этапе работы, получив заказы, которые требовали полной отдачи сил. Я же одна проработала бы над смальтой несколько лет, а срок истекал через полгода.

Пришлось согласиться с дирекцией КДОИ, организовавшей бригаду, в которую, кроме нескольких проверенных надежных мозаичистов, таких как Б. Корин, В. Андреев, И. Секретарев, вошли совсем незнакомые мне, нередко случайные, люди.

Сухой набор шел плохо: ни красоты, ни точности, а только количество метров. Я пришла в отчаяние. Борис Милюков, посмотрев внимательно, что делается, предложил вмешаться художественному совету. Совет объявил неудовлетворительным сделанное. Сухой набор частично рассыпали и начали заново. Много полезного сделали Борис Корин, Андреев, Секретарев. Свою часть они выкладывали отлично, но не могли повлиять на соседей. Особенно меня огорчал один пожилой наборщик, которого дирекция считала лучшим специалистом. Он хорошо колол смальту и укладывал ее ровными рядами. Но эти ряды складывались в жуткие человеческие формы. Пришлось настоять, чтобы он набирал только фон. Были и другие столь же слабые работники. Они гнали метры и не заботились о результатах. Я впервые сталкивалась с такой недобросовестностью и не знала, как с ней бороться. При любых разговорах о поправках я слышала: „Мы все уйдем, а других мозаичистов в комбинате нет“.

Но мало-помалу дело все же двигалось с помощью художественного совета, с помощью немногих сознательных мозаичистов. Сухой набор южной стены был сделан. После заливки плит в цемент их доставили в Ялту вместе с некоторым запасом смальты, чтобы заделывать швы. Самолетом отправились монтажники, четвеоо мозаичистов и я.

Монтаж прошел благополучно. Но обнаружились некоторые ошибки. Живописец с палитрой выглядел мальчиком-подростком. Значит велика голова. На стену сейчас не влезть: леса моментально сбросили и увезли. Вызвали ремонтный грузовик с выдвигающимся стержнем, который оканчивается подобием гнезда. В это гнездо я забралась и темперой наметила контуры, по которым надо уменьшить голову. Меня сменил Корин. Он обколол сантиметровую полоску смальты и заменил ее другой, подобрав цвет фона. Это была последняя поправка, после чего мозаичисты уехали из Ялты. Я их не удерживала, надеясь, что мозаика будет принята без поправок. Так оно и получилось. Панно на южной стене сдано вовремя и одобрено выездным художественным советом. Архитекторы на совет не пришли.

Одновременно с мозаикой совет принимал наддверную вставку Г. Дервиза. На ней были изображены орудия труда художника: палитра, кисти, карандаш, штихели, шпатели, резцы и прочее. Материал — чеканка по алюминию. Вставка также была принята без возражений.

Оставалась пока еще без декора северная стена. С ней дело шло легче. Возникло только одно затруднение. В смальте нет холодных розовых оттенков, потому что они требуют настоящего золота. Но смальту можно иногда заменить керамикой, а в ней эти цвета есть. Б. Корин отправился на керамическую фабрику и через неделю привез керамические плитки на редкость красивых холодно-розовых оттенков. Теперь можно было выкладывать иудино дерево во всем его великолепии. За зиму мы кончили набор, залили плиты. Ранней весной 1968 года установили их на стену. Прибыл художественный совет и принял нашу работу с одобрением.

Судьба выставочного дома в Ялте не была счастливой. Близилось лето. Администрация занималась внутренней планировкой и подбирала декор. Художники привозили свои работы. Но оказалось, что вентиляция здания недостаточна, а стеклянная крыша в ялтинском климате ведет к перегреву. Температура внутри дома поднялась до невыносимой. Расплавилась смола, крепившая стекла на крыше, и немалое их количество полетело вниз. Паркет, не выдерживая жары, вздыбился. А главное, люди не могли свободно дышать в такой атмосфере.

Выставочное здание было закрыто на длительный ремонт. Сейчас оно функционирует нормально».