Журнал: «Крымская Ривьера» № 22, 2006
Автор:   Елена Бондарюк

   Тандем Рамазан Усеинов Наталья Перова состоялся. Их жизненные пути, индивидуалистическая философия каждого, умение быть художником как «вовне», так и «внутри» себя доказали жизнеспособность па раллельности существования двух ярчайших творческих личностей, продемонстрировали возможность вдохновлять друг друга без взаимопроникновений и взаимоповтора.
   Когда речь идет о ней, Наташа немногословна. Но о творчестве Рамазана она может говорить часами… Рамазан маститый, уже вполне состоявшийся художник, а я еще только нащупываю свой путь явно скромничает она.
   На самом деле ее знают, и знают отнюдь не в узких искусствоведческих кругах. Просто, как однажды заметил кто то из коллег, Наталья слишком постоянна в своем непо стоянстве. До недавнего времени в ее творчестве как в зеркале отражались все ее эмоции. Внешний мир давил на нее своими позитивами и негативами, накапливался, словно в песочных часах, показывающих начало времен, а затем песчинка за песчинкой осыпался на ее полотнах. Те работы, из другой жизни, безусловно хороши, но в них я чувствую что то угнетающее. Сейчас она не просто изменила стиль, и уж тем более не изменила стилю, уверяет Рамазан. Взгляните на картины, и вы почувствуете харизму этих произведений, их позитивную энергетику. Только теперь работы Наташи стали притягивать зрителей словно магнит. Люди чувствуют зов картины. А то, чем исписана поверхность холста, второстепенно.
   Наташа не спорит.

  Раньше у меня получалось хорошо и правильно. Я следовала принципу, провозглашенному признанным мэтром крымской школы живописи Валентином Бернадским: «Прежде всего, реализм!» Но почему то не могла избавиться от чувства неудовлетворенности исповедуемым мною способом самовыражения. Возможно, мне мешали жизненные обстоятельства. Так получилось, что во время перестройки мой муж уехал в Америку и остался там заложником ситуации, а я вместе с детьми осталась жить здесь. Наступил мрачно темный период. Несколько лет Наталья совсем не работала. Больше того, она чуралась своих коллег, обходила десятой дорогой Союз художников. Но однажды ей позвонили, из того самого Союза. Причина вызова «на ковер» оказалась банальной, требовалось уплатить членские взносы. Пришлось идти. Меня встретил ответственный секретарь: «Деточка, почему ты не работаешь, не участвуешь в выставках? Ты же такой хороший художник! Скоро выставка, давай приноси свои работы». И я решила: надо. И подобно барону Мюнхгаузену принялась вытаскивать себя за волосы. В кухне поставила на стиральную машину натюрморт. И принялась писать свои любимые осенние цветы. До сих пор помню, как увядал, засыхал букет в вазе, а я все писала и писала. А потом она познакомилась с Рамазаном. Его работы Наташа увидела впервые очень давно, была очарована его творчеством, но лично не знала. А когда они встретились, то выяснилось, что их дороги пересекались по жизни не один и не два раза. Рамазан родился в Средней Азии, в Самарканде, в 1949 году. Случайно попал во Дворец пионеров и случайно, в изостудию, где преподавала прекрасный живописец Антонина Васильевна Ларина. Именно она напитала его своей энергетикой, именно она настояла, чтобы одаренный, влюбленный в живопись юноша поехал учиться в столичный Ташкент, родной город Наташи. Когда он поступил в художественное училище, она была семилетним ребенком, маленькой дочерью художника, который был кумиром Рамазана, Александра Перова. Мало того, они даже жили в одном дворе будучи студентом, Рамазан снимал комнату по соседству с Перовыми. Спустя десять лет Наталья поступила в то же самое училище, к тому же самому педагогу, Галине Ивановне Мордвинцевой, у которой некогда учился

   Рамазан. А он к тому моменту испытывал творческий кризис, антивирус против этого заболевания художник открыл именно тогда и спустя годы привил его Наташе. Я начинал как художник реалист. Тщательно прописывал все детали, насиловал себя до потери пульса. Но вместо восторженных отзывов слышал от зрителей и коллег лишь обвинения в склонности к компиляции. В моих полотнах находили сходство то с одним, то с другим классиком живописи. Наверное, причина крылась в том, что тогда я не знал, не понимал, не чувствовал, чего я на самом деле хочу. В голове еще прочно сидели когда то где то увиденные образы и прочувствованные настроения. Но однажды я решил, что мне это не нужно, на два года забросил живопись и стал заниматься исключительно монументальным искусством. Зачем мучить себя? Плохо быть непризнанным гением. Не верьте тому, кто уверяет, что гордится своей принадлежностью к андеграунду. Художнику приятно, когда он узнаваем, когда о нем говорят: он имеет свой почерк. А найти свою индивидуальность и свой почерк оказалось ох как непросто. Но возможно. Предварительно нужно полностью очиститься, уничтожить всю полученную извне информацию. Нельзя думать, что суще ствует вообще, нужно быть уверенным, что существуешь только ты и ты должен получить от себя творческое наслаждение. Наконец я понял, что каждый мазок, каждый штрих должны получаться легко, что их должна подсказывать душа. Беседуй с сердцем, получишь что хочешь.

    В те времена Рамазан был хозяином достаточно большой мастерской. Как и сейчас, его окружали красивые и самобытные вещи, медные и латунные изделия, керамика и вышивка. Однажды он купил у одной пожилой женщины
композицию, сшитую из лоскутков. Совершенная цветовая гармония этой, казалось бы, незатейливой вещицы поразила художника. Ему захотелось перенести совершенство на холст.
    И я провел эксперимент. Для себя. Но результат меня не удовлетворил. В моей картине не было той мощной энергетики, наверное, потому, что я рисовал «специально». Подражал, а не следовал чувствам. И тогда я занялся творчеством. Какой то свой элемент добавил, что то убрал. И картина зажила. И стала стартом моего творческого поиска. Ту картину, которую Рамазан называет своей первой, купило одно из московских министерств. Это был колоссальный успех.
   

   Признаюсь, я пребывал в странном состоянии. Весь вдохновленный и окрыленный. И тогда я взял несколько подрамников обтянул их холстами и начал день и ночь экспериментировать. Мог писать по 10-15 картин за неделю. И, в конце концов, со мной случилось то, чего я и сам не ожидал, перелом в творчестве, поворот на все 180 градусов. Продуманности уже не хотелось, хотелось спонтанности. Я понял: нужно фиксировать момент неожиданного впечатления. Если я осмысливаю картину, хочу услож нить, выходило излишне литературно, а писать рассказ художнику ни к чему.  В Крыму Рамазан и Наташа оказались почти одновременно. Он пятнадцать лет назад, когда в Крым стали возвращаться крым ские татары. Она после окончания Киевского института с мужем симферопольцем. Когда в твоей жизни должно произойти неординарное событие, тебе на пути всегда попадаются какие то знаки. Как у Коэльо. Читали? Нужно уметь увидеть и разгадать их, и тогда все будет именно так, как должно быть.

Наташа: «Я называю работы по странному принципу. Если работа названа «Катя», то не думайте, что так зовут изображенную на ней девушку; эту кличку носит кошка, пригревшаяся на руках у модели. Если картина названа «Изабелла», то тоже не в честь модели; это то вино, что она пьет».

Наташа: «Папа говорил мне, что я похожа на «Девушку с жемчужиной» Вермеера. Потому появился автопортрет в этом стиле».

"Здравствуй, Наташа Перова! Почему то на одной из своих картин ты нарисовала меня. У меня тоже есть такие гольфы и кошка такая белая тоже есть. Хочу, чтобы ты нарисовала меня еще и с собакой. Мне 11 лет, я высокая».
Из писем художнику

Рамазан: «Художники не очень то хотят расшифровывать свои работы. Пусть каждый зритель думает о своем. Тем то хорошая живопись и хороша, что каждый находит в ней что то созвучное своим эмоциям. Живопись как облако в небе. Часто картина сама ведет художника за собой».

Рамазан: «В Крыму я 15 лет и кое с чем уже сросся. Но вот писать море у меня почему то нет желания. Оно волнует меня, но… Другое дело писать все происходящее вокруг него, создавать некий образ. Существование моря лучше чувствовать».

Наташа: «И вот в самый кризисный в творческом плане момент я познакомилась с Рамазаном, и он мне «вправил мозги». Я начинаю насильно заставлять себя писать другие работы, выжидая, пока сама стану другой. Я ломала себя в творчестве. Обращалась к ярким, даже анилиновым цветам. Мне хотелось чего то яркого, веселого. Не все и не всё знают о моих творческих муках. И вот случилось обыкновенное чудо жизненные обстоятельства перестали влиять на мои работы, творчество стало свободным, а я счастливой».