ПЕРВАЯ ЖЕНЩИНА

а родине моего отца я часто бывал, когда был маленьким.
Мы приезжали на лето в село к его родителям раз в год, всегда летом (папа был учителем).
       Особенно мне запомнились утренние часы в день отъезда. Ожидание дороги меня так волновало, это было так интересно, я не спал с 6 утра, потому что в 7 часов и ни минутой позже! — надо было выйти из дому и успеть на автобус, а потом поезд, а потом пересадки... мне очень нравились эти всякие пересадки. Потом я их перестал считать украшением пути, но тогда... Тогда все было в радость. На древнем сланцевом хребте, на его плоском широком пространстве, раскинулись табачные и пшеничные поля, а где-то среди них — небольшое село Городыски, все в вишневых и яблоневых садах.
      Это родина моего деда Петра. Тут он жил, учился в церковно-приходской школе, достраивал дом своего отца, молотил пшеницу, коптил сливы, пел в церковном хоре, кормил и воспитывал троих детей — один из них и был моим отцом.

      Мне этим летом исполнилось 5 лет. Конечно, я знал, что люди бывают женщинами или мужчинами. И конечно, самой близкой женщиной была по семейным раскладам мама. Но мама была женщиной особой, потому что в первую очередь она была мамой, а второй очереди для меня еще не существовало.
      И вот я встретил женщину. Нет, не искал, а просто попалась на глаза. Даже не так. Смотреть-то я смотрел и до того — и всех их видел — в юбках, с длинными волосами, часто с детьми — одним словом, обобщенных женщин. Но этим летом произошло нечто особенное. Чисто случайно, на то она и жизнь.

    В один из солнечных дней я и мои двоюродные сестры и братья (тоже гости, но из Москвы) — валялись в саду на траве, объевшись вишен и просто торчали. Тогда я такого слова не знал, а сейчас могу точно сказать — торчали. У нас не было забот, все было идеально, на дереве висели вишни, где-то в доме ждали нас родители (да еще дед Петр с бабушкой Ганей), по небу скользили чудные белобокие облака, в траве стоял ровный мощный стрекот кузнечиков... Не болела голова. Не ломало спину. Все это потом, в будущей жизни.

      И тут подошла она. Девушка лет 15-17, то есть нам не ровня, но очень веселая и живая, и начала с хохотом рассказывать, как она вот уже полдня гоняется за своей коровой. И спрашивать, кстати, не видели ли мы это окаянное животное, чтоб ей копыта ... а что дальше — не помню. И вот этот веселый галдеж стал у меня в голове отдалятся на второй план, потому что моим вниманием завладело полностью ее тело, находившееся от меня на расстоянии протянутой руки — молодое, сильное, гибкое, под совершенно тонким ситцем колыхалась грудь, совершенно не такой привычной для меня формы, как у мамы под лифчиком, ее груди были продолговаты (потому что были свободны! — какие лифчики летом, в селе, в 50-е годы!), удивительно велики и в то же время изящны, а соски торчали до такой степени откровенно, что хотелось их потрогать... Ноги внизу я не запомнил, а помню только грациозные сильные бедра. И вся она была одним веселым целым — руки, ноги, шея, лицо — все в ней вибрировало и пульсировало от внутренней жизненной наполненности, то и дело она смахивала пот со лба, утирала лицо подолом (!), дыхание было частым и глубоким — она действительно до этого момента бежала и вот сейчас выдалась минутка для отдыха с компанией детей ...

      Я такое видел и переживал впервые ... И тогда мне совершенно не нужны были слова. Я мог не знать слова "женщина". Слова нужны для передачи смысла кому-то другому. Здесь же весь смысл влился и заполнил меня, как пустую бутылку, своим прекрасным содержимым. И с этого момента я начал просто знать, чувствовать, чего мне не хватает. В мальчике просыпался мужчина...
      Потом я бессознательно искал ее, напосмотреть. Выходил за огороды, на край сада, взбирался на дерево и, жуя вишневую смолу, часами просиживал среди ветвей, вглядываясь в знойную даль, висевшую над пустынной дорогой... Но ее больше не видел. Ни тем летом, ни в более поздние приезды. Наверное, хорошо и далеко бегала ее корова ...